Орфей и Эвридика по-мексикански: в Метрополитен-опере воскресили Фриду и Диего

Под занавес весеннего сезона Метрополитен-опера представила новую версию спектакля «Последний сон Фриды и Диего» (El Último Sueño de Frida y Diego). Премьера прошла в рамках сотрудничества главной оперной сцены США с нью-йоркским Музеем современного искусства (MoMA), где открыли небольшую, но эффектную экспозицию, посвященную Фриде Кало и Диего Ривере («Фрида и Диего. Последний сон», до 12 сентября). Ключевую роль в подготовке обоих событий сыграл Джон Баусор, который создал не только сценические костюмы и декорации, но и разработал дизайн выставки.

Миф об Орфее и Эвридике в этой опере обретает латиноамериканский колорит. По сюжету в День мертвых — традиционный мексиканский праздник памяти усопших — одинокий, пожилой, лишенный вдохновения Диего приходит на могилу Фриды, умоляя ее вернуться к нему. Катрина, хранительница Миктлана — ацтекского мира мертвых, призывает Фриду воскреснуть, чтобы сопроводить умирающего Диего в загробную жизнь. В результате они ненадолго соединяются, чтобы снова пережить бурную, страстную, болезненную любовь.

Музыку «Последнего сна» написала пианистка и композитор Габриела Лена Франк, наполовину латиноамериканка. Автор либретто — Нило Круc, американский драматург кубинского происхождения. Оба они — лауреаты Пулитцеровской премии. Мировая премьера «Последнего сна», режиссером-постановщиком которого первоначально выступила Лорена Маcа, состоялась в 2022 году в Сан-Диего, после чего опера появлялась на разных сценах Соединенных Штатов. Но для Метрополитен-оперы решили подготовить нечто новое. Для этого к проекту привлекли Дебору Колкер — с ее режиссурой и хореографией спектакль стал еще более масштабным и сюрреалистичным. А Джон Баусор с соавтором по костюмам Вильбертом Гонсалесом создал захватывающую сценографию, в которой воспроизведены детали мира Фриды — реального и воображаемого.

Посреди сцены возвышается ветвистое красное дерево, напоминающее сердце с венами и артериями — важный элемент автопортретов художницы. Пол перерезают широкие трещины — как в ее пейзажах. Фактура стен похожа на медицинскую марлю — для символической перевязки телесных и душевных ран Фриды. Вся сцена отражается в зеркале, которое установлено под потолком, и это тоже неслучайное решение: прикованная к постели, Фрида писала себя, глядя в висевшее над ней зеркало и используя специальный мольберт, который позволял работать не вставая.

Авторы костюмов рассказали журналу Elle о стиле Фриды, который был настолько театральным, что даже не потребовал присущего театру утрирования. «Я всегда считал, что она была первой художницей-перформансисткой, — поделился мнением Баусор. — Она создавала свой образ лучше, чем кто-либо другой. Даже в звуковом плане: у нее были колокольчики на сапогах!» Творчество Риверы тоже нашло отражение в костюмах: фигуры с его муралов оживают благодаря танцорам, которые будто бы вышли из засохшей штукатурки.

Работая над дизайном выставки в MoMA, Баусор использовал те же образы и детали, что и в спектакле. Это и дерево — кровеносная система, и зеркало на потолке. Пространство экспозиции обрамляют темно-синие занавеси.

Помимо картин и фотографий двух икон мексиканского искусства, среди экспонатов есть и кое-что неожиданное — костюмы и декорации, созданные самим Риверой для балета 1932 года H.P., или Horsepower («Лошадиная сила»), на музыку мексиканского же композитора Карлоса Чавеса. Художник придумал для танцоров громоздкие костюмы в виде связки бананов, сигары, золотого слитка. «Балет был настоящим провалом, — сказал Баусор в комментарии для The Art Newspaper, — но я не видел этих работ раньше и был буквально ошеломлен ими. Для Риверы эти костюмы уж слишком буквальны, но мне они нравятся, потому что они раскрывают его юмор и дизайнерские амбиции».