Жизнь и производство Бориса Арватова, «бунтаря» из ЛЕФа

Четыре черных тома в бумажных обложках, перевязанные белой лентой, по которой бежит строчка: «Борис Арватов — Собрание сочинений». Под ленточкой — бумажный вкладыш с предисловием Ивана Аксенова. Аскетизм, функциональность, демократичность — главные черты этого издания V–A–C Press и самого производственного искусства, страстным идеологом которого был Борис Арватов (1896–1940).

Лефовец и пролеткультовец, активно участвовавший в работе ИНХУКа (Института художественной культуры), Арватов — один из ключевых героев русского авангарда, которого журналист Михаил Левидов назвал «бунтарем, Сен-Жюстом ЛЕФа». Арватов входил в число семи писателей и поэтов, подписавших «коллективный манифест» «За что борется ЛЕФ?» в первом номере журнала «ЛЕФ». Под манифестом также стоят имена Николая Асеева, Осипа Брика, Бориса Кушнера, Владимира Маяковского, Сергея Третьякова, Николая Чужака.

Сегодня интерес к художественному и теоретическому наследию левого искусства, конструктивизма и производственного искусства растет. Свидетельство тому — переиздание книг Ивана Аксенова, Осипа Брика, Николая Тарабукина, выход новых исследований об Алексее Гане и Александре Родченко. Борис Арватов, для которого «нет более жгучей проблемы, нет более основного вопроса для теории искусства, чем проблема так называемой „эстетической“ культуры», бился над тем, чтобы «связать два таких разнородных, по-видимому, явления», как искусство и жизнь.

Этот вопрос явно имел для него как академический, так и личный характер. Страсть к творчеству, логика ученого и темперамент революционера требовали рассмотреть, как «сделана» не только гоголевская «Шинель», но и вся история искусства. В поисках ответа Арватов пытается увязать формальный анализ ОПОЯЗа (Общества изучения поэтического языка) и социо­логический подход. Для этого ему приходится проделать кульбит, который он в финальном примечании в книге «Натан Альтман» обозначает так: «Только выпрыгнув из искусства, поймешь его». Иначе говоря, из анализа форм Арватов «выпрыгивает» в социологический анализ, к «социальному факту». Причем делает это очень технично.

Пожалуй, самое четкое описание этапов такого движения Борис Арватов дает в статье «Пролетарский театр». Он подчеркивает, что речь идет не о форме и содержании. «Театр есть творчество особого вида, — пишет он, — ничего общего ни с какими „идеями“ не имеющее. И если театр тем не менее занимается „идеями“, то потому, что таковые входят в него как материал. Вот почему бессмысленно говорить, что пролетарская идеология или пролетарская воля определят собой тенденции нового театра».

Похоже, что Арватов прокладывал дорогу социальной истории искусства. И в этом смысле его метод, который он назвал «формально-социологическим», сегодня вызывает интерес. А уж когда дело доходит до анализа форм, например синтаксиса Маяковского (поэма «Война и мир»), до речетворчества и «заумной» поэзии, то с Арватовым мало кто может соперничать.

Другое дело, что он увлекся попыткой повторить тот же «прыжок» на новом уровне, связав историю искусства с историей классов и производства. И остается впечатление, что этот ход он подтягивает к заранее известному выводу о торжестве производственного искусства, преобразующего жизнь: «Основная идея производственного движения в искусстве заключается в том, что по мере коллективизации общества художественное творчество будет сливаться с творчеством социально-утилитарным».

Среди лефовцев Борис Арватов был одним из самых молодых. В 1921-м, когда он начинал исследовательскую работу в ИНХУКе, ему было 25 лет. К тому времени он успел побывать эсером, потом социал-демократом и вступить в партию большевиков, стать членом Пролеткульта. Известно, что до революции он изучал физику и математику в Петербургском университете, воевал на польском фронте во время Гражданской войны, где получил контузию. Уже в 1923-м появились признаки тяжелой душевной болезни, лечение шло с переменным успехом. Тем не менее в 1924 году в Берлине на русском выходит его книга о Натане Альтмане, а в 1928-м в Москве — сборник статей «Социологическая поэтика» с предисловием Брика. В 1930-м увидела свет книга «Об агит- и проз-искусстве».

Издания 1928 и 1930 годов составили второй том нынешнего собрания сочинений. В первый вошли более ранние работы — книга «Искусство и классы» (1923) и сборник «Искусство и производство» (1926). А поскольку «Искусство и производство» был переработанной версией «Искусства и классов», в одном томе обнаруживаются почти полностью повторяющаяся первая подглавка и частично переработанная вторая. При желании можно сравнить варианты текста.В третий том вошли книга «Натан Альтман» (с теми же иллюстрациями, которые использовались в 1924-м) и монография «О Маяковском». Последняя при жизни автора не публиковалась, но выходила отдельным изданием (с комментариями и вариантами правок) в 2020 году. Нынешняя публикация снабжена снимками ряда машинописных страниц с авторскими правками, схемами, таблицей.

В четвертом томе собраны публикации Арватова в журналах (от «Печати и революции» и «Красной нови» до «ЛЕФа», «Нового ЛЕФа» и «Кузницы»), а также архивные материалы из РГАЛИ.

Письма 1923–1937 годов, адресованные друзьям, коллегам или институциям (все они публикуются в четвертом томе), показывают отчаянное положение, в котором пребывал писатель. Помимо болезни, это финансовые сложности. «Четвертый месяц нахожусь в больнице, благодаря чему заработок был почти невозможен. А сейчас выясняется, что мне необходимо будет произвести серьезную операцию», — пишет он в конце 1924 года Вячеславу Полонскому с просьбой «авансировать рублей 60–80».

В этой борьбе с болезнью, безденежьем, одиночеством ему опорой становится отец, Игнатий Арватов. Письма последнего Осипу и Лиле Брик, которые помогали в издании книги «Об агит- и проз-искусстве», кратки, полны достоинства. Все просьбы и пожелания своего «больного сына» он передает его друзьям. Им же сообщает о его смерти, благодаря их «за неизменное… сердечное и теплое отношение к нашему бедному Борису». Для отца самоубийство Бориса стало очередным тяжелым ударом: в декабре 1937-го был арестован и расстрелян его второй сын, Георгий, женатый на сестре маршала Тухачевского.

Публикация этих посланий, конечно, не превращает собрание сочинений в роман в письмах. Но позволяет почувствовать трагическое напряжение между оптимизмом рациональной логики текстов Арватова и финальным отчаянием его судьбы.